Елена ЗЕЙФЕРТ

 

 

Р А С Т У Щ И Й   К О   М Н Е

 

 

ЭГИДА

 

Есть очень болезненный и ценный этап на пути рождения подлинной поэзии, который я называю – обретение эгиды. Да, той мифической волшебной накидки, которой обладали, к примеру, Зевс или Афина.

Эгида нарастает слоями, но сразу навсегда остаётся с поэтом. Её появлению всегда предшествует полу-ад: сущностная нехватка, свойственная ночи; на пути гаснут факелы, один за одним; они гаснут, потому что льёт холодный дождь; рождающему холодно и одиноко, его оставили силы, свет и люди – любимый человек, друзья. И вдруг он ощущает, что не один и сила, которая пришла к нему – между ангельской и звериной, он не знал мощнее и преданнее её. Она предана, принадлежит только ему, в отличие от силы людей, из которой нередко уходит наша надежда. К нему тянутся – не руки, но потоки энергии, и начинают врачевать, сращивать лакуны. Это вас увидели ваши произведения, это их ответ.

Так возникает первый слой эгиды. Она уже никогда не исчезнет – слой может остаться таким же тонким, а может нарастать. С эгидой поэт обретает нечеловеческое не-одиночество. Люди будут считать, что они для него воздух, но поэт научился не дышать.

 

 

ОТ-ЛУЧ-АЕМЫЙ

 

Когда в силовое поле ситуации вовлечено несколько человек, её тяжесть не делится на всех, а достаётся тому, чей эхолот боли глубже, а регистр чувствительности несоизмеримо выше. Другие в этой связке продолжают жить своей жизнью, решают практические задачи, едят и спят, пока от-луч-аемый бредёт по самой кромке луча.

 

 

* * *

 

Красивая женщина – и жажда, и напиток. Есть точка, в которой напиток, как шпага, пронзает жажду. Эта точка в самой женщине. Она может указать на неё движением ресниц или пальцев. Любое другое прикосновение к ней равно удару.

 

 

 

О СТАТУЕ АНГЕЛА

 

 

Окидывая сквозь длинные ресницы свою жизнь, понимаю, что умею любить только человека в рывке. Мужчину, растущего ко мне. 
Он дарящий. Его корпус брошен вперёд, мышцы летят, губы ищут прикосновения. Я отдам ему стократ больше, но он не знает об этом. 
Мужчина может отпрянуть назад, но его прозрачный образ в броске ещё остаётся рядом со мной, мышцы его пружинят, волосы треплет ветер. Я инертна и целую ставшие прозрачными пальцы любящего, в его убывающем броске. Моя инерция тает. Ведь я влекома уже не к нему, а к нему-любящему, хотя порой он охотно вдевает свои руки в плечи себя-фантома и наслаждается моей нежностью. 

Естественное тепло притягивает меня. Я не способна тянуться к равнодушию, статике, молчанию. Они не плодотворны. Только человек в рывке может быть одарён моим вниманием. Как на старте, так и в пути.

 

 

ШАХТА РИТМА

 

Лошадь под тобой упруга. Она накапливает или поглощает энергию, но витки её всегда сомкнуты. Каплей пота на спине ты чувствуешь, слито ли её копыто с грунтом, мягок он или твёрд, сколько в нём стружки и коры дерева.

Зачем ты воздействуешь на рот лошади, если ты умнее? При прыжке она вылетает из-под тебя – целуй в полёте её вытянутую вперёд шею, свой резкий посыл. Пусти её вброд, не по мосту!

Твои голос и повод – разные полюса в ярко освещённом ландшафте её грудной клетки. Ты не на опилках, она не в бархате. Тебе лишь мнится, что ты меняешь длину стремени и режешь вещество круга. Это шахта ритма падает в глубокие небеса! Боги знают – между боком лошади и подпругой ничего нет.

 

* * *

 

Одному Богу известны те мостки и лестницы, на которые мы ступаем в поиске намоленного человека, с кем единственным не нужны другие, с кем рядом безумное совпадение и хочется целовать воздух в его сжатом кулаке. Но когда ты, могущий подарить другому многогранник, оказываешься для него из раза в раз просто в ряду других, Бог убирает свой многолетний крепёж, летят твои разорванные крылья в этом зрячем падении с небывалой высоты. В падении с лошади словно валишься в небо, а здесь просишь ещё глотка, пусть, пусть это дно будут его руки, но твой эхолот уже безответен.

 

 

 

* * *

 

Прикосновение, дарение дают любящим радость и даже возможность выхода в многомерные миры, с их высокими вибрациями, способностью созидать. Люди становятся ближе к творчеству. Выход к Богу, ангелам, если это ласки с глубоко преданным, открытым энергиям любимым человеком. Нетворческим людям, но глубинным, чистым, энергийным доступны именно такие путешествия в многомерное. Там всё омывает неземная энергия, дарящая затем вещи.

 

 

* * *

 

Просить свет – это суета.

Возникло напряжение. Был нужен выход. Все знали, как ты хрупка, но ВСЮ тяжесть возложили на тебя. Кто же будет делить с тобой тяжесть и тем более брать её на себя?

Ждать, просить, искать глазами?

Принять огранку и сиять! Рассыпать по плечам золотые волосы. Дарить, опекать и баловать. Ибо твой свет – только внутренний, из его лучей возникнут люди, поступки, слова. Люди, научившиеся сиять.

 

 

БЕРЛИН

 

Нежное, нежное чувство счастья нарастает – под ногами крупные желтые листья осени, и люди, которые любят и понимают тебя, так близко, – счастье накрывает с головой, идём в кафе, и я глажу свои локти и над ними короткие рукава коктейльного платья, чтобы утишиться и насладиться гармонией.

И вечером на сетчатке залитый солнцем Берлин, огромные листья на мощёных улицах, чашка горячего шоколада. Внутреннее солнце взошло, мне ярко. Так бывает – мир хорош, весь, от хлопнувшей дверцы автомобиля до прозрачности собственных слов, от периферийного зрения до лёгкой ткани платья на собственной коже. Ощути себя драгоценностью, дай любоваться собой. Мои эхолот и шагомер зашкаливают.

 

октябрь 2015

 

МОСКВА

 

Вечернее небо намокает, в нём зола и густое молоко. Сгущение. Энергия моста насквозь врезается в храм, колокольный звон настойчиво окружает его. Колокол не внешний, а внутренний скульптор храма: он формирует его очертания, и поёт, чтобы небережные пальцы, ветер и время отвлеклись от своей внешней работы.

 

 

 

* * *

 

Сегодняшний день из тех, которые называют погожими. В такие стеклянные от жары, прелестные дни больше раскрываешься. Ощущаешь прикосновения. Вот, к примеру, прикосновение Бога. Оно не захват и не радиация, так свойственные отношениям между людьми. Захватывающий, облучающий свет любви легко способен перейти в экспансию ненависти. А божественный – нет.

 

июнь 2016

 

Взвесь энергичной ныне осени улеглась, ветер затаил дыхание, день и воздух слились. Невидимо всё, кроме золота.

 

октябрь 2016

 

* * *

 

В основе любых важных для меня отношений всегда лежало уважение. Дружба, нежность, восхищение, любовь прирастали к уважению. Оно было изначально. Если оно уходило, то весь дом отношений, как горб, уносило с собой.

 

 

* * *

 

 

В зеркалах твоих плеч, пальцев, губ я совершенна. Твоя нежность смотрит мне в глаза. Они открыты – входи. Близко-близко при поцелуе я вижу твоё веко, радужку, и этот фрагмент мира равен всему миру вместе со мной.

 

* * *

 

Вы, любящие, – мой позвоночник. Пружина, выпрямляющая моё существо, гибкая виноградная кисть. И пока жизнь моя похожа на день, я хочу наконец сказать спасибо всем, кто любил (любит) меня и (был) в меня влюблён. Я так много написала о своих любимых, но о скульпторах своих – почти ничего. А ведь именно ваши взгляды утончают мои стопы и держат золото в моих волосах. Вы моя повитуха. Сколько по-настоящему красивых мужчин подарило мне свою энергию, и как много среди них драконов, на три года моложе меня. Стая этих летящих существ волшебно рябит.

Я каждому из вас подарю звезду, ибо она есть у меня.

 

 

ГОРАЦИЙ

 

Гораций сам нюанс и вектор, и в ямбографии едва ли не превосходит узкого и высокого в ней Архилоха. Горациевское слово не равно самому себе, его не вынуть золотым изящным пинцетом, ибо оно участвует одновременно в различных синтаксических смычках – летит вверх, стремится вперед и в сторону. Оно к тому же одновременно центр или периферия нескольких лексических сочетаний, не бегун, а умный, сильный и чувственный владелец нескольких колесниц. Его стихотворение не роза, чья пышность в межлепестковом воздухе. Оно тоньше. Полюбуйтесь, как Гораций косвенно целует Аппиеву дорогу, губы его меж её базальтом и копытом привозного галльского скакуна, «оскверняющего» римскую святыню, царицу дорог, «regina viarum». Если есть на свете занятия приятнее считывания нюансированного письма Горация, то, поверьте, их немного. Он император пружинящего послесловесного вещества.

 

 

 

АРБАТ

 

Художник сидит на ярком куске ткани и импровизирует. Но нам с тобой это почти не видно, лишь фрагментами, когда удаётся заглянуть между людьми. Они стоят плотным кольцом и с интересом наблюдают за творчеством. Ты, не касаясь, ведёшь меня, мы пытаемся найти зазор между стоящими, но никто не спешит уходить. И вдруг ты тихонько берёшь меня за руку, пальцы твои деликатны, и тут я явственно вижу рождающийся у художника холст – там восходит солнце, горловое, городское солнце, оно греет мой рот. Мы больше не пытаемся протиснуться к художнику и, не сговариваясь, уходим. Пальцы твои выпускают мою ладонь и робко приветствуют моё предплечье, а вернее мягкий рукав лёгкого пальто. Солнце уже взошло из горла и светит, насыщая внутренний апрель. Мы оба опускаем ресницы, у моих глаз твой взволнованный свитер, куртка расстёгнута. Я не знала, что ты так близко.

 

 

 

* * *

 

…этот долгий весенний золотой день, когда ты так заботливо кормил меня, – он не равен себе. мы с тобой не сможем ни удержать, ни потерять его. крестик с твоей шеи то и дело касался моих ключиц, рождая дополнительную ласку, Христос лежал на кресте и в лодочке моей ключицы. ты видел, как он улыбался? и с твоих губ весь день не сходила улыбка. радость растёт ввысь, она не стелется по земле. ты всё время говорил о моей нежности, и кожа шёлково откликалась, но восхищения не было много. я сделала что-то хорошее – промелькнуло у меня в голове, но не хотелось думать, просто хотелось быть. не изнутри, а снаружи я была девочкой, и руки мои были совсем маленькими на твоих плечах. мы оба изменились в этой круглой лодке моей ключицы, плывущей к ангелам, как крест плыл к дереву.

 

 

 

* * *

 

твой серебряный крестик всё ещё лежит в моей ярёмной ямке, и я днём бережно прикасаюсь к нему, к тебе, к себе

 

 

ВИБРАТО

 

Вибрато в музыке, его скорость и размах – пример звуковой метафоры. Частота и амплитуда работают здесь как два берега, между которыми течёт голос. Колебания пальца на струне или воздуха на связках создают объёмный звуковой пейзаж, голограмма и эхолот которого зависят от кругозора воспринимающего. Не синхронное изменение высоты, тембра и громкости создаёт штольни, которые заполняются внутренним голосом слушателя. Соло любит вибрато в той же степени, в какой его не принимает хор, претендующий на сращение голосов в один. Речь чуждается вибрато. Певческий голос солиста дрожит в мышцах шеи, доходит до небес трели. Чтобы отойти от качания голоса, ускорить колебания, стоит ослабить мышцы – сила голоса растёт в парадоксальной связке со свободой мускулов. Положите руки на птичье горло певца – его гортань колеблется, дышит, ликует.

 

 

* * *

 

люди придумали всё стеклянным. стоя на полом стеклянном шаре, мы чувствуем. на наших плечах воздушные сосуды. мы сжимаемся от страха, всё звенит и бьётся вокруг. стеклянные голуби, и яблони прозрачны. эти стёкла не линзы. у кого из нас не были изрезаны руки осколками своих и чужих неосторожных жестов?

но ты другой, и я теперь не боюсь, что воздух разобьётся. я стою на прямом значении твоих слов и растущих от них дел, на тысяче моих фотографий в твоём мобильном, на твоих мозолях от сада и спорта. больше нет ни стекла, ни страха вокруг меня. и ты говоришь мне: знаешь, в моём саду яблони зацвели.

ЕЛЕНА ЗЕЙФЕРТ родилась в 1973 году в Казахстане, в г. Караганде. С 2008 г. живет в Москве. Профессор Российского государственного гуманитарного университета, доктор филологических наук. Член Союза писателей Москвы и Союза переводчиков России. Ведущая литературного клуба «Мир внутри слова» и литературной мастерской «На Малой Пироговке». Пишет стихи, художественную прозу, занимается критикой и литературоведением. Переводит немецких, болгарских авторов, поэтов народов СНГ и России. В середине 1990-х раскрылась как поэт, исследователь и преподаватель русской литературы и теории литературы, к концу 1990-х проявила себя как прозаик, переводчик, критик. В 1999 г. в Алматинском государственном университете им. Абая защитила кандидатскую диссертацию на тему «Жанр отрывка в русской поэзии первой трети XIX века». В 2008 г. в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова — докторскую диссертацию на тему «Жанровые процессы в поэзии российских немцев первой половины XX – начала XXI в.». Автор книг стихов «Расставание с хрупкостью», «Детские боги», «Полынный венок (сонетов) Максимилиану Волошину», «Веснег», «Верлибр: Вера в Liebe», «Потеря ненужного» (стихи и переводы), русско-немецкой книги-билингвы «Namen der Bäume/Имена деревьев», сборника стихов и прозы «Малый изборник», книги прозы «Сизиф & К°», серии книг для детей, книги критики «Ловец смыслов, или Культурные слои»; монографий по литературоведению и др. Публиковалась в журналах «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Литературная учёба», «Новая Юность», «Волга», «Урал», «Нева», «Крещатик» и др. Победитель I Международного Волошинского конкурса в номинации «Стихотворение, посвящённое М. Волошину и Дому Поэта» (Коктебель, 2003). Лауреат главной литературной премии федеральной земли Баден-Вюртемберг (Штутгарт, 2010). Лауреат VIII Всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира» в конкурсе поэтов-эмигрантов «Эмигрантский вектор» (Брюссель ― Льеж ― Париж 2016). С 2016 г. член редколлегии альманаха «Среда».       к началу страницы